От латинского «среди земель» Средиземноморье вызывает в памяти классичность, смешения и голубые небеса, на которые можно проецировать желание: желание суметь уловить черты общей идентичности. Если взгляд историка, кажется, опровергает идею средиземноморскости, то Музы, напротив, ею очарованы. Меланхолическая и созерцательная жилка песен, о которой говорит турецкий музыкант Зюльфю Ливанели, и знаменитое радушие, а также прославление досуга, которыми восхищается Маттео Нуччи, воспринимаются странами протестантской традиции со смесью восхищения и осуждения. Благородный греческий профиль homo mediterraneus может в один миг превратиться в презрительную карикатуру — синоним распущенности и культурной отсталости. Как бы его ни определяли, Средиземноморье выглядит находящимся в кризисе: оставленное без внимания Европейским союзом, который смотрит на североафриканские и левантийские берега лишь как на угрозу и энергетический ресурс, оно стало перекрёстком одной из крупнейших миграций в истории. Пока каждый год сотни миллионов отдыхающих устремляются к его берегам, сотни тысяч людей совершают трагический обратный путь, спасаясь от войн, преследований и бедности. Жидкая дорога, как называл её Гомер, становится всё более милитаризованной, загруженной и загрязнённой, а также перегретой и чрезмерно вылавливаемой. Если смотреть на неё с североафриканских берегов, то это скорее стена, разделяющая арабский мир и европейский, чем Mare nostrum, — источник разделения, а не пересечения культур. Было бы мудрее воспевать её разнообразие, нежели искать ускользающую общую идентичность, но, возможно, средиземноморскость — не что иное, как чувство, а как таковое оно не желает слушать доводы. Несмотря ни на что, оно остаётся притягательным, успокаивающим и утешительным. На его берегах современность не укореняется полностью, время течёт иначе, и народы разговаривают друг с другом больше, чем где-либо ещё. А может быть, homo mediterraneus ещё только должен прийти?
Цена с НДС включительно
От латинского «среди земель» Средиземноморье вызывает в памяти классичность, смешения и голубые небеса, на которые можно проецировать желание: желание суметь уловить черты общей идентичности. Если взгляд историка, кажется, опровергает идею средиземноморскости, то Музы, напротив, ею очарованы. Меланхолическая и созерцательная жилка песен, о которой говорит турецкий музыкант Зюльфю Ливанели, и знаменитое радушие, а также прославление досуга, которыми восхищается Маттео Нуччи, воспринимаются странами протестантской традиции со смесью восхищения и осуждения. Благородный греческий профиль homo mediterraneus может в один миг превратиться в презрительную карикатуру — синоним распущенности и культурной отсталости. Как бы его ни определяли, Средиземноморье выглядит находящимся в кризисе: оставленное без внимания Европейским союзом, который смотрит на североафриканские и левантийские берега лишь как на угрозу и энергетический ресурс, оно стало перекрёстком одной из крупнейших миграций в истории. Пока каждый год сотни миллионов отдыхающих устремляются к его берегам, сотни тысяч людей совершают трагический обратный путь, спасаясь от войн, преследований и бедности. Жидкая дорога, как называл её Гомер, становится всё более милитаризованной, загруженной и загрязнённой, а также перегретой и чрезмерно вылавливаемой. Если смотреть на неё с североафриканских берегов, то это скорее стена, разделяющая арабский мир и европейский, чем Mare nostrum, — источник разделения, а не пересечения культур. Было бы мудрее воспевать её разнообразие, нежели искать ускользающую общую идентичность, но, возможно, средиземноморскость — не что иное, как чувство, а как таковое оно не желает слушать доводы. Несмотря ни на что, оно остаётся притягательным, успокаивающим и утешительным. На его берегах современность не укореняется полностью, время течёт иначе, и народы разговаривают друг с другом больше, чем где-либо ещё. А может быть, homo mediterraneus ещё только должен прийти?
